(ПАУЗА) Ланс — Дети глины
Глина затыкается. Вечно с ним так: то слова из него сыплются, как рыбьи головы из дырявого мусорного пакета, то молчит и таращится внутрь своей маленькой черепушки. Кажется, что к подоконнику просто прилип маленький кусок плохо обожженного каолина, не слишком то и похожий на тощего трехлетку. Когда он начинает вещать, вот как сегодня, мы сидим разинув рты и пытаемся хоть как-то сложить пазл из отдельных кусков его историй. Если собрать не выйдет, так и останемся с чувством, что у нас было в руках… фиг его знает что, да только мы опять не сумели удержать.
Вот он пялится в стену, будто та готова раскрыть ему все свои грязные тайны. В подвале тихо, только Погром — наш лохматый кусок шерсти с тараканами в голове — шумно вылизывается, будто это его главная задача в этой жизни.
Народ покорно ждёт. Слова Глины вгрызаются в нас, вырывают из наших жалких отдельных историй в мир, где время взрывается кусками хрустальных сфер и падает в кровавую глину под ногами десанта. Пока мы слушаем его, мы чувствуем, что мы все вместе — это больше, чем кучка отбросов.
Я сижу на ящиках, где раньше хранили что-то, чему давно место на свалке, и смотрю, как он пытается дотянуться до своей памяти, и его детская мордашка собирается в злые стариковские складки. Глина явно не хочет возвращаться в прошлое, но жить без того, кем был раньше, не может тоже.
— Мы вышли, когда все уже смирились с тем, что Перешеек падет.
Неуместно тоненький писк наконец нарушает тишину. Голос Глины не подходит к рассказу: словно кто-то попытался запихать в детский комбинезончик здоровенного грязного морпеха. Голосок не справляется, разлезается по швам и из него вываливается правда о том, кто он такой. Мы не можем оторваться от этих прекрасных жутких историй. Это как смотреть на пожар, который пожирает всё вокруг, превращая стыд и страх в пепел.
— В крепости это было видно каждому. Кривые ноги столбов дыма упирались прямо в пляж, но не могли скрыть оставшиеся дредноуты экзарха. Две эскадры — втрое меньше, чем было в начале осады, но у нас не осталось и этого. Так что Пепельное море качало на спинах волн наш приговор. Линии снабжения перерезали ещё месяц назад. К тому вечеру в крепости остались только мы: наше звено и пара рот новобранцев, которые не сбежали только потому, что бежать было некуда. Они ждали сначала артобстрела, а сразу за ним штурма.
Глина замолкает, словно собираясь с мыслями, а затем, без всякого перехода, его глаза наполняются яростью, а голос становится громче и отчётливее, словно через его рот с нами говорит кто-то другой.
— Шестая сфера скрежещет и вопит, проминаясь под нашим весом. Взрезанный крыльями серафима, воздух сыплется на город хрустальным дождём. Кевлар внешней оболочки идёт мелкой рябью: корпус весь в мелких порезах, и мы чувствуем, как на загривке доспеха дыбом встаёт шерсть и чешуя. Купол небес не выдерживает и идёт трещинами, расходящимися от нас лепестками хризантемы. Небо едва успевает затягивать раны, окрашивая прочерченную серафимом дугу сияющим дымным золотом.
Парни переглядываются, но никто не смеет перебивать его. Писклявый голосок тощего пацаненка, звучит для нас горнами и барабанами, и я вижу, как волоски у меня на руках встают дыбом.
— Внизу люди разбегаются, пытаются прятаться под крыши крепости, залезают под бронированные палубы кораблей, — теперь его голос скрипит и завывает, как заевшая пила, — Зря. Никакая крыша, пусть она хоть из стали, не спасёт от осколка небесной сферы. Осколки разрезают всё, к чему прикасаются. Кроме наших корпусов, потому что керамика серафимов сделана из того же материала. Те, кто не прячутся, смотрят. Нельзя пропустить бой серафимов, когда он разворачивается над твоей головой. Он прекрасен, но сияние такое яркое, что многие просто слепнут. По инструкции, если вы попали в зону боевых действий с применением архангелов, вам положено лечь, прикрыть голову руками и молиться. — Тут голос снова меняется на его обычный писк, — неплохой, кстати говоря, совет.
Он снова замолкает, словно осознавая, что говорит не с теми, кто должен бы все это слушать. Но другой аудитории у него нет. А у нас нет другого пророка. Мы — его единственная семья, и когда он говорит, мы все чувствуем каждый его бой внутри. Его ярость и страх в небе над Перешейком становятся нашими общими. Приковывают нас друг к другу прочнее, чем пара браслетов в участке.
Пока Глина молчит, я смотрю на дверь, вспоминая, как всё началось.
Легба и Ярь тогда сцепились из-за какой-то ерунды. Оба были совсем мелкими, лет, типа по тринадцать, и насилие было единственным языком, который мы слушали внимательно.
В тот раз вся банда ждала, когда Ярь наконец пропишет Легбе с ноги, и вдруг дверь открылась. Не широко так, просто широкая щель, но коту хватило бошку просунуть. Кот был здоровенный, с дикими жёлтыми глазами, со свалявшейся серой шерстью. А Глину я поначалу и не заметил, его из-за Погрома и видно-то не было, считай. А может, он специально прятался, с него бы сталось.
Все замолкли, даже Легба и Ярь, которые до этого момента орали друг на друга, как коп на дилера.
А потом пацан выступил вперёд, и мы впервые его увидели. Тоненькая фигурка пряталась за мощным телом Погрома, как будто они были одной странной тварью. Он едва волок ноги, цепляясь за шерсть кота, и не падал только благодаря этому. Выглядел так, будто вот-вот развалится на части, вот только глаза… они светились тем же жёлтым злющим огнём, что и буркалки его поводыря.
Сейчас я думаю, он сразу нас тогда взвесил, измерил и нашёл, что мы ему подходим. И только после этого упал и отключился. Тогда всё и решилось. Мы это, правда, не сразу поняли. Недели две потребовалось. Ну, мне, во всяком случае.