Интерлюдия. 25 лет назад.
Джордж сидел скорчившись в подлеске. Небо сегодня было не за него. Уже не лило, но воздух был еще серым от дождя. Рядом, притиснутые к нему, такие же жалкие и сырые сидели парни из роты алебардистов. Кусты, вывернутые корни, семеро парней и он сам казались каким-то одним, покалеченным и обреченным на заклание зверем. Кто-то из роты молился вслух, и каждый кто молчал, молился про себя. Джордж молился Молчанию, потому что больше молится было некому. Он называл так кого-то внутри. Молился от отчаяния, а Молчанием звал просто потому, что никогда не слышал ответа. В мирное время никому, и уж конечно себе, он не признавался, что молитва нужна. И уж конечно, он не признавал что на молитвы кто-то кому-то отвечает. Джордж был умен, и неплохо образован, и это вечно ему мешало. Сейчас это все было не важно. На поле, такие же серые как небо, воздух и земля, такие же сырые как все вокруг, разворачивались гусары Полонии. Вся надежда была на то, что нас, спрятавшихся в этом подлеске, не заметят. Но каждый понимал, что надежда умерла еще час назад, когда Леший не вовремя попытался “выполнить долг солдата”. Леший лежал теперь в десяти шагах впереди, и ждал воскресения павших. На арбалетном болте, торчавшем у него чуть пониже правой скулы, сидела какая-то мелкая птаха. Такая же серая и сгорбившаяся как и каждый на этом никому не нужном поле. Джордж где-то под мутным льдом ужаса, покрывшем все его мысли, беспокоился, что она не успеет взлететь, и ее, бедолагу, стопчут так же, как и всю его роту. Гусары построились, лязгнули, и начали разгонятся в сторону нашего подлеска. Мир замер. Джордж бросил молится и попытался воззвать к демонам. Ему, герольду-недоучке, было уже не важно кто ему ответит. Было понятно, что если нас стопчут, некому будет поднять ни Лешего, ни кого-то еще из роты, ни самого Джорджа. Все закончится по настоящему. Смерть не преобразит нас, а закончит. Капеллан гусаров позаботится, чтобы с этого поля не восстал никто из нас. Так что Джордж был согласен и на демонов. И, конечно, демоны джорджа были готовы ответить. Надо было просто дать разрешение, и вот он начал зачитывать формулу. Пока читал смотрел как комья чернозема медленно взлетают из под копыт, как эскадрон опускает пики, как вздрагивает земля и подпрыгивает серая птица. Он чувствовал, как ярость начинает садиться верхом на затылок, и знал, что вот прямо сейчас он навсегда перестанет видеть во врагах людей, и начнет видеть просто пищу для своей своры ручных демонов. Оставалось мысленно сказать последнюю фразу и закончить со своей жизнью, попавшись ровно в ту ловушку, которую они с Нако разбирали в позапрошлом году на диспуте. Джорд тогда смеялся и говорил, что Нако просто ошибается в силлогизме, и он-то в эту ловушку не попадет. Он встал, потому что было понятно, что прятаться поздно. В боку кололо. Взошло солнце, и кто-то внутри Джорджа удивился – насколько гусары были красивы. Солнце играло на пиках, трубач как раз сыграл чардж, дождь прекратился, и все выглядело как только что нарисованное батальное полотно, ноты сигнала плыли над землей вместе с летящими навстречу мордами коней. Казалось что это одно из полотен цикла про “Атаки легкой кавалерии”. Джорджу было жаль не он что автор картины, а еще было жаль себя. Поэтому он медлил, с произнесением закрепляющего знака. Он так и не понял – готов ли он его сказать. Может быть просто не успел. Может быть отказался. Но в этот момент что-то изменилось. Сквозь Джорджа, начавшись между лопаток, прошла теплая волна. Голову отпустило, вся картина стала видна так ясно, как будто воздух протерли начисто. Джорджу показалось, что его приподняло над землей, и он видит все происходящее сверху, и одновременно из глаз каждого из парней. Парни поднимались. Каждый, вдруг переставал быть куском сырого страха. Они смеялись, скалясь навстречу летящим на них лошадям и людям. Наконец они оказались готовыми к Игре, и тому что поднялось было не важно – выиграем мы или мы или проиграем. Парни строились, и вдруг стало видно, что у них горят и мечи и броня, и все наше куцее каре, и сам Джордж бегут на бедных коняшек, которые сбиваются с шага и пытаются развернуться, разбегаясь от огня и в ужасе хрипя.
“Это что же? Получается я таки поджег Знак?”.
Через час Джордж заканчивал латать то, что осталось от капитана гусар. Мы по одному поднимали их, разоруженных, и отправляли домой. Каждому Леший ляпал на латы между лопаток наш Знак, и с ритуальным “Передай там вашим, что нам с вами делить нечего” отправлял пешком назад. Лошадей мы собирали по одной и возвращать не собирались. Видимо, когда мы их продадим это будет единственным наваром с этого рейда.
На плечо к Джорджу села птаха. Только сейчас, на солнце, он заметил, что перья у нее желтые. Наконец до него дошло. Молчание-таки ответил.